Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10

^ С кем спала счастливая Москва?


Со временем стало видно, писал когда-то Андре Жид, как за Толстым выросла и продолжает расти другая верхушка — Достоевский. Нечто схожее происходит с Мишей Булгаковым и Андреем Платоновым. Не преобразуется Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 ли Платонов в самую высшую из русских литературных вершин XX века?

С логической точки зрения, Платонов — самый неподходящий кандидат на роль известного писателя. Он далек от столбовых дорог российской культуры: как от Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 дворянского «золотого века», так и от декадентского «серебряного». Еще далее он от авангарда и модернизма. Просто смущавшийся, обидчивый, косноязычный, Платонов не носил желтоватой кофточки футуриста. Его лицо, «простое, как Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 сельская местность», по воззрению современника, не обладало пастернаковской фотогеничностью. И хотя иногда в общении он мог поразить собеседника внезапной, дерзкой идеей, вроде того, что писатель должен знать, «о чем задумывается Бог», им не достаточно интересовались Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 прославленные коллеги.

История его жизни довольна скучна. Он был рабочим, возился с паровозами, писал стихи, очень веровал в коммунизм и боролся за его победу поначалу на фронте, потом в качестве инженера, осушая Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 болота. Последователь магия Федорова и неортодоксального марксиста-философа Богданова, энтузиаст Пролеткульта, Платонов принял революцию как галлактическое явление, способное вызволить энергию для решения вопросов культуры, жизни и погибели. Общая мысль революции осталась Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 у Платонова положительной, но к середине 20-х годов писатель глубоко разочаровывается не только лишь в исполнителях революции: он лицезреет в самом человеке изначальную слабость и косность. Не считая того, он разочаровывается в Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 способности покорить природу. Как итог появляются два более конструктивных антисоветских произведения (во всей истории русской литературы), которые, вобщем, к политическим определениям не сводятся. Платонов просил Горьковатого посодействовать с их публикацией Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10. Хитрецкий вождь пролетарской литературы уклонился от помощи. Сталин оставил бранную надпись на полях 1-го из платоновских рассказов, но не посадил. Писатель просто страдал от бедности до самой погибели в 1951 году.

Если кратко найти платоновское Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 значение, то он — создатель совсем самобытного, уникального языка.

Платонов не эстетизирует нижние этажи культуры, не приветствует их, в отличие от Заболоцкого, как некоторое эстетическое открытие. Средством нарушения синтаксиса, грамматики, семантических Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 связей язык Платонова стремится увести повествование в незапятнанное место либо незапятнанное место (возлюбленные слова Платонова), где всякий жест насыщается онтологическим смыслом. В отличие от символизма, где незапятнанное место имеет абстрактно метафизическое значение, Платонов углубляется в Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 онтологию через национальную ментальность, тем паче что в момент общественного кризиса она обнажается.

Язык Платонова никак не пародирует русский язык. В отличие от сказа, где каждое слово претендует на Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 точность, платоновские герои молвят на необычном языке. На 1-ый взор он довольно искусствен, но на самом деле дела глубоко достоверен. Идет речь сначала о вербализации ментальности.

Из всех местоимений «мы», кажется, самое российское; «Мы» — это Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 грибница государственной ментальности. «Мы» не просто состоит из огромного количества «я». Не собрание многих «я» сформировывает некоторое «мы», как это существует в западной ментальности, где понятие толпы является скоплением людей Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, а не народа, при этом, к примеру, в британском языке «люди» и «народ» обозначаются идиентично: people. Российское «мы» не соединяет воединыжды разнородное, но унифицирует это разнородное, либо, поточнее, задает тон бессчетным «я Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10». Если «мы» в Рф посильнее «я», то должен быть особенный язык этого «мы». Платонов — его родитель.

Платоновский язык можно именовать языковым коллективным подсознанием российского мира. Сформулировав это и отблагодарив Юнга, можно Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, казалось бы, перевести дух. Но нет. Если «Чевенгур» с «Котлованом» кое-как подвёрстываются сюда, вероятнее всего по принципу «подсознательной» эпопеи, то полностью индивидуалистический роман «Счастливая Москва», с его распадом коллективных связей самых различных Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 уровней, в такую концепцию не вмещается.

Разглядим этот особенный случай.

Извлеченный из домашнего архива дочерью Платонова и размещенный в «Новом мире» осенью 1991 года, роман «Счастливая Москва» стал основным событием литературного сезона Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, которое, вобщем, не много кто увидел. Изъеденная многопартийной молью, русская критика предпочитает бегать и драться на задворках литературы. Меж тем роман-событие должен не столько имени создателя, сколько силе самой книжки, написанной посреди 30-х Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 годов.

Если более ранешние и более известные романы «Чевенгур» и «Котлован» живо писали романтичный абсурд первых лет революции, утопистов, превращающихся по логике вещей в палачей, то в «Счастливой Москве» идет Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 речь о фаворитов, живущих «в принципно новеньком и суровом мире» (по плану создателя).

Москва — это не заглавие городка, а неописуемое имя героини — меняет 1-го за другим любовников-технократов. В духе времени ее манят Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 социальные деяния, прыжки с парашютом, строительство метрополитена — в конце романа она инвалид, живущая с разочарованным революционером, ставшим нищим, напористым сладострастником. Другие владельцы Москвы тоже сбились с пути.

Ура?!

Вообщем не верится, что таковой писатель Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 вероятен. Если других, с состраданием либо флегмантично, можно развинтить, распороть и узреть, из чего они изготовлены, чем набиты их головы, для чего они рыдают и куда идут, то Платонов сопротивляется Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 критичной вивисекции с упорством марсианина.

Наверняка, он и есть марсианин, запущенный на русскую землю изумить люд невиданным писательским идиотизмом. В сути, он не совладал ни с одной задачей, которая делает писателя Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 писателем. Он не произвел ни мыслях, ни эталонов. У него, как в микеланджеловской предсмертной «Пьете», образ налезает на образ, все смешалось в некий мраморной каше.

Даже идейный его портрет на фоне совсем Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 ясной эры не проступает, не оформляется. Кто он: «наш» либо «не наш», либерал либо мракобес? В.Розанов играет в эти понятия, сознательно соединяя политические карты. Платонов просто плывет по течению постреволюционной жизни, в изумлении Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 тараща глаза. Он из другого мира. У него плохо с принятыми определениями. Если он их осознает, то это еще ужаснее, так как все они у него переименованы по-своему либо Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 перевраны, и нужен неосуществимый, на самом деле, словарь.

В один прекрасный момент в российской литературе что-то схожее наблюдалось с Гоголем: у того тоже путались ноги и руки. Желая пойти с левой ноги, он Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 шел с правой руки, и след от этой походки оставил таинственный.

Но Гоголь быстрее не платоновский родственник, а схожий интеллектуальный инвалид. Общее у их есть и в инвалидном отношении к основному чувству Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, к любви. О любви они писали отборную ахинею, любовь им не давалась в руки, выскальзывала, как рыба. Гоголя даже подозревали в некрофилии — так безжизненны его кросотки. Платонову иногда казалось, что Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 любовь закрывает для человека какие-то более принципиальные, неописуемые словами переживания.

Оба наказаны совершенной непереводимостью на другие языки, что только подчеркивает диагноз.

Непереводимость — клиническое свидетельство распада логических связей, грамматического коллапса, синтаксической несовместимости. Но Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 Гоголь и Платонов не переводимы по-разному. Гоголевские архетипы можно взяться пересказать, в качестве аналогий делая наобум настойку из универсальных пороков и глобальных образов. У Платонова и этого нет. Нет архетипов, нет точек Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 соприкосновения с обычным масштабом.

Их неосуществимый язык по-разному неосуществим.

Может быть, размышляя о сути платоновского языка, обратиться к известной хайдеггеровской мысли о том, что мир шел по неправильному пути Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, начиная с досократиков, и конкретно поэтому уперся в ту языковую стенку, о которую и бьется платоновское слово, повествуя непринципиально о чем?

Если «нормальный» писатель не ощущает это языковое неблагополучие, сохраняя искусственные логические конструкции по Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 традиционной инерции, которая делает иллюзию жизни и помогает кое-как выжить, то Платонов, как раз не внедрившийся во весь этот умственный хлам, ощущает правильное, не испорченное паллиативом культуры слово. Оно вырывается из Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 нормативных лексикологии и синтаксиса на первородную свободу, а поэтому (исходя из убеждений обыденного сознания) писатель несет дичь.

Заумь и дичь от Малларме до А.Введенского, не говоря уже о сюрреалистах Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, есть личный спор с культурой в культуре, другими словами склока в великодушном собрании, либо же в пролетарской коммуналке, выяснение в наилучшем случае метафизических отношений, в то время как Платонов совсем глупеет от собственных Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 онтологических откровений:


«Я придумала сейчас, отчего нехорошая жизнь у людей вместе. Оттого, что любовью объединиться нельзя, я столько раз соединялась, все равно — никак, только одно удовольствие какое-то… Ты вот жил на данный Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 момент со мной, и что для тебя — умопомрачительно, что ли, стало либо отлично! Так для себя… У меня кожа всегда после чего холодеет,— произнесла Москва.— Любовь не может быть коммунизмом Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10; я думала-думала и увидела, что не может… Обожать, наверное, нужно, и я буду, это все равно как есть пищу,— но это одна необходимость, а не основная жизнь».


Счастливая Москва спала с Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 социализмом, другими словами с совокупным мужским героем романа, сотканным из образов теоретиков и практиков «новой жизни», изобретателей и докторов, и этот герой через ошибки шел к такому осознанию сути жизни:


«Самбикин (один Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 из составителей этого коллективного вида.— В.Е.) ошибался, когда указывал душу мертвого гражданина, помещенную в пустоте кишок меж калом и новейшей пищевой внутренностями… Если б страсть жизни средоточилась только в мгле кишок, глобальная история Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 не была бы так долга и практически бесплодна… Нет, не одна пищеварительная пустая тьма правила всем миром в прошлые тысячелетия, а что-то другое, более скрытое, худшее и зазорное, перед чем весь Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 возмутительный желудок трогателен и оправдан, как скорбь малыша… Но сейчас! Сейчас — нужно осознать все, так как или социализму получится добраться во внутренность человека до последнего тайника и выпустить оттуда гной Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10, скопленный каплями во всех веках, или ничего нового не случится и каждый обитатель отойдет жить раздельно, заботливо согревая внутри себя ужасный тайник души, чтоб снова со сладострастным отчаянием впиться друг в друга Шаровая молния рассказы и эссе - страница 10 и перевоплотить земную поверхность в одинокую пустыню с последним рыдающим человеком…»


Первого не случилось. Социализм оказался онтологическим импотентом. Либеральное сознание ликует. «Счастливая Москва» — увлекательное чтение.


1991, 1995 гг.

Виктор Ерофеев


shema-klassifikacii-opuholej.html
shema-konspekta-uroka-zanyatiya.html
shema-laboratorno-diagnostiki-stafilokokkozov.html