Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20

^ Монумент прошедшему времени


Старая мудрость верна относительно не только лишь реки, да и книжки: нельзя два раза войти в один и тот же роман. Роман протекает через время и читательское восприятие, переливаясь, видоизменяясь, живя Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 собственной жизнью.

Я три раза читал «Пушкинский дом» Андрея Битова практически с равными промежутками времени. В первый раз кое-где посреди 70-х в рукописи. 2-ой раз на застойном пороге 80-х Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20: превосходный шрифт и более восхитительная золотисто-красная обложка ардисовского издания. 3-ий раз — в 3-х новеньком ировских номерах — в разгуле перестроечных надежд.

В первый раз читал взахлеб и вправду захлебнулся. «Пушкинский дом» казался так умным Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 и масштабным, что тяжело было не сопоставить (в духе традиции, из которой вытекал роман) себя с Евгением, роман — с «Медным всадником». Сделать нечто такое, что было бы продолжением российского романа XIX века, его Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 достойным развитием, частично обобщением, собственного рода российским метароманом… не это ли мечта каждого профессионального писателя-современника? Битов воплотил эту мечту в безупречно выполненный текст, размеченный и прописанный так, что его архитектоника перекликалась Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 с архитектурой места деяния. И позже: те мысли, которые в недодуманном состоянии толкались в уме и выплескивались в «кухонных спорах», тут были не только лишь додуманы — они были запечатлены. Высказаны Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 тихо, решительно, резко, в лицо времени, неготовому их принять. Смелость создателя зачаровывала. Роман был написан в никуда, другими словами, на жаргоне эры, «в стол». Пленяла не только лишь воля создателя, взявшегося Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 за безвыходное дело безадресного письма, да и его штатская смелость, которой мы все понемногу в 60-е годы пробовали обучаться, но оказались не то недоучками, не то недобросовестными самоучками, что, вобщем, одно и то Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 же. Смелость, но, часто вела к безотрадной правде. Битов, наверняка, первым либо одним из первых в тогдашней прозе заговорил о беспомощности человека, о его духовных границах, чувственном обледенении. При всем этом он не Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 вожделел удовлетворяться расхожими объяснениями духовной импотенции: дескать, жизнь груба, среда заела. Дело не в форме существования, а в природе существования. Если среда заела (Леву Одоевцева, его родителей, практически всех поголовно Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20), означает, смогла заесть. Сила среды оказалась равновелика беспомощности человека: «Господи! Какие мы все мелкие!» — восклицал Битов в другой повести. «Пушкинский дом» был о том же. Но дед героя приносил с собою — привозил из Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 лагеря!— надежду. Он выламывался из среды — меня восхищал его образ. Заместо предполагаемых проклятий сталинизму дед при помощи создателя, ведающего о том, что он делает, обнажал перед читателем свою живую, неуправляемую душу; дед бунтовал не Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 в соц рамках, а в экзистенциальных пучинах. Трещали либеральные стереотипы — тоже авторская награда. Вообщем при первом прочтении меня захватила стихийность (невзирая на архитектонику!) книжки, вымысла, авторского разума.

2-ое чтение Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 как-то невольно оказалось более отчужденным (все-же 2-ой раз!) и поэтому, наверняка, более «историческим». Я ощутил силу битовского таланта — в точности, в той классической реалистической верности детали, при которой героя, антигероя, героинь видишь, как Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 на фото, тщательно: от галстука до чулок. Я оценил значение битовского соглядатайства, разбитого по-братски с героем. В один прекрасный момент к Леве на дачу приехала постылая дама, привезла


«какие-то дурные пастилки Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 в шоколаде и бутылку кислого вина. Лева холодно и глупо погасил свет. И удивительно, ничего не чувствуя, ничего, не считая власти, конкретно завладел Альбиной. Как будто рассматривал себя сверху, как будто висел Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 у потолка и мстительно следил механический ритм покинутого им тела…»


У потолка висел и создатель; это была его «точка зрения», не божественная, как у Толстого, а полностью людская.

Зато смущали литературоведческие Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 некорректности, промахи в изысканиях образованного героя, за которые, вобщем, создатель не нес конкретной ответственности. В романе же мне стало не хватать конкретно стихийности. Все было определено, схвачено в кольцевую композицию, и Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 начальный план проступал в окончательном тексте. Было ясно, что героям заданы нравы и никуда им от их не деться: ни Леве — от его интеллигентского полугнилого нутра, ни Митишатьеву — от его бесовщины, ни дамам Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 — от ожесточенных вариантов их дамских натур. Роман стекленел, он смотрелся чуток саркастической игрой с психическим понятием «характер» в российском реализме. Но нет, создателю была поближе роль стилизатора, ежели концептуалиста: в тексте то Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 там, то тут (в особенности в первых главах) появлялись знакомые интонации (скажем, А.Белоснежного, создателя «Петербурга»), не обыгранные, а облюбованные. В 3-ий раз прочитав роман, я увидел в нем — и это, наверняка, окончательное Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 видение — монумент. Монумент «шестидесятничеству». В романе схвачен весь комплекс «шестидесятничества», его нравственный код: мы — они, добросовестный — стукач и т.д.; его соц нюанс: никто не свободен от общества ни Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 в чем, даже в мятеже и дурачься. Все обосновано. От этого душно, зато достоверно. Многие иллюзии «шестидесятничества» оголены (ожидание правды, которая родится в споре), равно как оголены и его эгалитаризм, разночинный, либо, пользуясь авторской терминологией Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20, плебейский пафос, убежденность в народности мозга и, соответственно, налет скепсиса по отношению к «ненародности», аристократизму (внезапно свирепый выпад против знати в первой части романа поражает не позицией, а категоричностью). «Пушкинский дом Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20» — это монумент «шестидесятничеству», построенный «шестидесятником» — не его идеологом, не его критиком, а свободно мыслящим современником. Оттого этот монумент и вышел адекватным эре; художественная картина оказалась подлинной не только лишь по результату Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20, да и по методу изображения.

Слабость же основной авторской концепции оказалась конкретно в том, в чем сначало я увидел ее силу: развитие литературной традиции, какой бы монументальной она ни была, не может Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 быть линейной, а предполагает, если вспомнить Набокова, «ход конем», другими словами метароман рождается при еще более базовом переосмыслении художественного опыта прошедшего. Ведь отстаивая в теоретической главе форму прошедшего времени (в этом случае Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 глагольную форму) как незыблемую базу романа, создатель, на самом деле дела, строит монумент прошедшему времени самого романа, роману прошедшего с его устойчивой и неколебимой «точкой зрения», «психологичностью», «характером» и т.п.

«Пушкинский дом» — роман Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 умственный, другими словами основанный на убежденности создателя в способности рационалистического охвата реальности, когда творческая интуиция только служанка разума, обеспечивающая так именуемую художественность. Диктатура авторитарного мозга, присутствующая в романе, не ослабляется ни написанием Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 слова «Бог» с большой буковкы, ни метафизическими тревогами героя и создателя, чувствующего глухую пустоту правильно упорядоченного мира (это чувство есть и в «Птицах» и вообщем всюду в битовской прозе), но Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 не видящего — потому-то он и «шестидесятник» — выхода из этой упорядоченности. А этот выход сначала в ином отношении к слову. У Битова слово романа агрессивно подчинено его задачкам и не означает больше, чем Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 ему определено по заданию. Вот почему сюжет равен сюжету, нрав — нраву, стиль — стилю. В этом «Пушкинский дом» есть нечто прямо обратное поэтике Платонова, у которого слово богаче хоть какого смысла, вложенного в него Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 не только лишь читателем, да и самим создателем.

В конце концов, создание романа-музея не дает эффекта одомашнивания культуры, эффекта, позволяющего создателю ощущать культуру, «как собственные штаны», уйти от литературности Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20. На битовский роман оказывают сильное давление токи хрущевской «оттепели», информационного бума, политической свободы. Вот почему романное слово Битова стремится к самоочевидности, иногда к досадной банальности.

При всем том монумент «шестидесятничеству», этой необычной Шаровая молния рассказы и эссе - страница 20 эре, когда жизнь клали на заужение брюк, раздвигая рамки свободы (о чем отлично сказано в романе), нужный историко-литературный памятник, построенный — навечно?


1988 год

Виктор Ерофеев


shema-lecheniya-bolnih-pti.html
shema-linii-proizvodstva-hleba.html
shema-massazha-i-lg-pri-krivoshee-rebenku-ot-dvuh-nedel-do-tryoh-mesyacev.html